Хранитель русской тишины


Хранитель русской тишины 27.09.2019

Хранитель русской тишины

К 80-летию Валентина Курбатова

Валентин Яковлевич славный человек! Это я поняла, когда пи­сатель принял приглашение на организованную мною в Треть­яковской галерее конференцию «Пути духовного развития в рус­ском искусстве XX века», приехал из Пскова и сделал сообщение не только о творчестве архимандрита Зинона, но и о понимании самого термина «творчество» в отношении иконописания. И вот с тех пор – уже 23 года – мы дружим. Увы, преиму­щественно по переписке.

Однако почему «увы»? Недавно я нырнула в наш эпистолярий и ахну­ла от богатства умных негромких слов, глубоких и опрятных мыслей.

«26 июня 2005 года. Может быть, мы с Вами всё-таки когда-нибудь и пересе­чёмся и перестанем быть только элек­тронной страницей, уносимой пер­вым ветром. Я выпал из порядка работ и ношусь то в Михайловское, то в Гат­чину по чужим поручениям и с чужими заботами. Хотя кто знает, какие из них собственно наши и не есть ли мы сами – только чужое поручение?»

Читаю письма Валентина Яковлеви­ча и представляю его мудрый взгляд, ладность всего облика. Ныне подобная благопристойность не то чтобы уста­рела, она стесняет из-за нарастающей в людях растрёпанности чувств и вне­шней неряшливости. Отстранённая сосредоточенность курбатовских черт пленила художника-монументалиста Ивана Николаева и послужила моделью для изображения Мышкина в оформ­лении станции метро «Достоевская». Да-да, лицо «последнего в своем роде» князя есть точный портрет последнего в своем роде писателя.

Книги Курбатова невозможно почи­тывать, лёжа на боку. Те, которые я полу­чила с дарственной надписью автора, «испорчены» моими подчёркиваниями и заметками на полях. Вот услышал он изо дня в день повторяющийся азан и расцветил «медное, рыдающее лико­вание» муэдзина эпитетами: «Вязкая, жаркая, душная, сладостная, муже­ственная (как это совмещается?) музыка параллельного мира». Или споткнулся о мудрое суждение апостола Павла об «одном теле и одном духе… одном Гос­поде, одной вере, одном крещении» и вздохнул: «Ведь как просто» – сказал бы Толстой, но именно из-за простоты и неподъёмно, и навсегда впереди, пото­му что мир предпочитает пути полегче».

В курбатовских текстах душа чита­теля не находит отдохновения – она соучаствует, сотворчествует каждому непростому и бездонному слову авто­ра. Увидишь в его письме такое: «Гово­рят, нового счастья нет. Ну и Бог с ним, с новым! Обойдёмся старым, которое уже обжито и привычно, как любимое платье. Ведь мы так часто знали его и так ясно слышали его дыхание. Бог даст, и оно привыкло к нам и нас не оставит. Слава Богу, мы успели узнать, что у Бога времени нет, а стоит один светозарный день и меняются только утра, становясь всё светлее. С Новым днём, новым утром!» – и на какое-то время замрёшь в воодушевлённом раз­думье… и заметишь в каплях, срываю­щихся с ветвей деревьев, слёзы, и пой­мёшь, что земная жизнь – всего лишь четыре времени года, а выстраданная жизнь вечная – бесконечное счастли­вое раскаяние и бессрочная жажда Вос­кресения.

То, о чём пишет Валентин Яков­левич, зовёт нас обернуться на будущее и заглянуть в прошлое. Его сдержанные, даже аскетиче­ские тексты отличаются изыскан­ной фундаментальностью содер­жания и убедительной самобыт­ностью идей. В них, стремящихся к независимости от мира (но не от мiра – народа), напрочь отсутствуют фальшь и поза. Вот почему Курба­тов одарён привилегией судить чужие творения. Правда, делает он это как-то бочком, вполголоса, словно извиняясь за свою высокую миссию критика. Но не стоит обманываться добротой масте­ра – вердикт его всегда точен и беском­промиссен, и к нему надо относиться очень внимательно.

«19 августа 2004 года. Жалко, что нездоровье не пускает меня в Ясную Поляну, где я восемь лет подряд прини­мал участие в писательских «Встречах» и чем-то помогал Владимиру Ильичу Толстому – вёл встречи, управлялся с честолюбиями (в особенности ино­странными – эти непременно сами дол­жны были прочитать своё сочинение до точки, а потом переводчик должен был так же до точки перевести – так что при регламенте в двадцать минут у всякого иностранца непременно выходило сорок, и после этого свет белый уже становился не мил). А выговориться хотелось непре­менно всем. И дни были коротки. И серд­це мучительно уставало. А всё-таки это была Ясная Поляна, и дни были счаст­ливы. Сейчас вот не еду впервые и чув­ствую себя как бедная Серая Шейка из пронзительной книжки нашего детства. Но авось разойдутся золотые дни, засве­тятся сады и душа выпрямится».

Валентин Яковлевич – мой лите­ратурный крёстный: он рекомендо­вал меня в Союз писателей России не формально, а с наставнически-тре­бовательным воодушевлением. Раз­бор моего очерка об одной из балерин позапрошлого века он завершил слова­ми, которые я накрепко усвоила: «Про­стите за строгость. Но ведь мы делаем старинное русское литературное дело, а оно у нас сурово».

Кстати, размышляя о переживаниях, волнениях, связанных с творчеством Улановой, Семёновой, Семеняки, Пли­сецкой, я написала Курбатову, что «ныне танцующие девочки одинаковые, не типические, а именно одинаковые обра­зом мысли и манерами, а мне хочется рассказать о Балерине в обстоятельной книге, где многое откроется». И полу­чила в ответ: «Как чудесно верно Ваше замечание о нынешних балеринах, что они – «одинаковые». Я когда-то очень любил балет. Теперь так сложилось, что всё бегом и не до театра – ни драмати­ческого, ни оперного. А жалко. Так что я будто и права не имею говорить про «одинаковость». А только думаю, что это верно, потому что и в других обла­стях так. Мы все теперь на одно лицо, потому что живём в мире опустевших слов без связи их с землёй, и эта «биб­лиотечность» делает нас неразличимы­ми. С чего бы вдруг балеринам сделать­ся исключением? А те – там и тогда – конечно, были полны жизни, потому что и мир вокруг был жив и «единичен». И писать Вам это будет и легко, и труд­но, радостно и неподъёмно, потому что мы, увы, тоже дети своего времени, сво­его бедного небытия и тоже забываем значение прежних слов. Из пустыни трудно описать оазис как реальность, а не как мечту. Но зато и какое счастье воскрешать себя, свою прежнюю пол­ную жизнь хотя бы через чужое зерка­ло! Помоги Вам Бог!»

Конечно же, глагол дан писателю для того, чтобы «жечь сердца людей», а не для тщеславного любования собствен­ной персоной в глади текста с амаль­гамой бессмысленных холодных слов. Глагол – не отмычка премиальной кассы, не повод для карьерного роста. Награда – от людей. А глагол – от Бога, поэтому возвышается, возносится он над честолюбивыми дарованиями, не даётся литературным амбициозностям.

Курбатов не обделён общественным вниманием. Но признание света мерк­нет в сравнении с сиянием обретённо­го им «небесного Отечества», где каждое слово просвещено красотой Софии- Искусства. И стучится в нашу жизнь мудрость мастера, гласящая, что «тор­жество – первый шаг к поражению», а «поражение – лучший учитель побе­ды», что высшая Господняя история «умнее коротких нравственных чело­веческих пониманий» и «повседневная жизнь держится не дерзостью, а послу­шанием Богу».

Сила слов Валентина Яковлеви­ча – в их «провинциальности». Вооб­ще, тишина дальнего родного угла есть повивальная бабка великой русской литературы. После празднования сво­его 65-летия писатель сетовал: «Я наси­лу выбираюсь из юбилейных торжеств, гостей, речей... Душа просится в дерев­ню, чтобы вернуть потерянный рабочий ритм». Чуть ранее из Пскова прилетело его откровение: «Лень глядеть вперёд. Сам пока бездельничаю. В сентябре обе­щают выпустить в Иркутске, где выхо­дила наша переписка с В.П. Астафье­вым, мою книжку «Подорожник». Это книжка нечаянно собравшихся у меня автографов разных лет с моими коммен­тариями. Там Астафьев, Нагибин, там А.И. Цветаева, Д. Самойлов, Арсений Тарковский. Там Берестов и Гейченко, Д. Балашов и В. Распутин. В общем, мно­го разного народа, и они говорят и спо­рят о России, о литературе... Может, и правда кому будет интересно».

Текст Курбатова обладает уникаль­ным качеством: он одновременно тихий и громогласный. Его лад сродни русско­му благовесту, который оберегает, вдох­новляет и одушевляет содержательную тишину мира. Но наступает роковой, переломный час отечественной исто­рии, и слово писателя бьёт в набат. В дни, когда Севастополь отчалил от чужого берега и направился в родную русскую гавань, я, оказавшаяся тогда в гуще событий, получила письмо от Валентина Яковлевича:

«19 марта 2014 года.

Милая, милая Ольга Григорьевна!

В Крыму ли Вы? В Севастополе ли? Дал бы Бог Вам разделить с ними луч­шие их часы. А я сгораю со стыда за своих коллег-литераторов, подписав­ших «власовский» документ о том, что «пора дать России по рукам», чтобы она не посягала на независимое государство и не «аннексировала» Крым. Сколько успело накопиться подлецов, которым общий голос Крыма звук пустой и милее крики мирового сообщества. Больно видеть европейские новости, полные зла и передёргивания. Вот уж точно, «информационная война» кровавее под­линной.

Сердце не находит себе места.

Ваш В. Курбатов».

Ольга Ковалик,
член Союза писателей России

29 сентября Валентину Яковлеви­чу Курбатову исполнится 80 лет. Поздравляем с юбилеем! Желаем крепкого здоровья и неиссякаемо­го вдохновения!

«Литературная газета»

Валентин Курбатов – лауреат Патриаршей литературной премии










© 2010 Издательский Совет Русской Православной Церкви, Официальный сайт